Lesom: Пленники/6

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

О том, как многие простые явления природы могут показаться чудом, если не умеешь их объяснить

По сравнению с новой бедой все пережитое прежде казалось ребятам пустяком. Они потеряли товарища. Что перед этим голод, холод, угроза гибели? Без Ашота они словно осиротели.

— А как я из-за всякой ерунды дразнил его, как старался осмеять самый мелкий его недостаток! — всем сердцем сокрушался Гагик. — Был бы он сейчас тут, пусть хотя бы до свету речи говорил, пусть с утра до вечера делал бы замечания!

И — удивительное дело! — как ни старался Гагик припомнить у Ашота хоть какой-нибудь серьезный недостаток, он не находил его.

Шушик сидела, охватив руками колени, и тихо плакала. Пастушок Асо мягко уговаривал ее:

— Усни, хушкэ Шушик, поздно.

Но могли ли они уснуть?

Едва взошло солнце, ребята были у Пещеры барса и зажигали свои факелы.

— Саркис, не лучше ли тебе с Шушик остаться здесь и поддерживать огонь? — посоветовал Гагик.

— Нет, я в долгу перед Ашотом. Я должен пойти во что бы то ни стало, — твердо заявил Саркис.

А Шушик? Она предпочитала идти с товарищами навстречу любой опасности, чем в томительном ожидании оставаться у входа в пещеру. Однако, вновь увидев мрачные, со впадинами и выбоинами стены, девочка испугалась. Ей показалось, что это ниши — жилища сказочных драконов или логова неведомых зверей. Пропустив товарищей вперед, она робко плелась в хвосте.

Держа над головами пылающие лучины, ребята, как и накануне, пошли вперед по мрачным ходам. «Эй, Ашот! Эгей, эй, эй!» — гулко разносилось под сводами ходов и гротов.

Когда они пришли к месту, где ходы разветвлялись, Гагик сказал:

— Вчера мы пошли направо, по широкому ходу, сегодня придется исследовать левый.

Товарищи согласились, хотя по-прежнему считали, что Ашот не мог выбрать этот узкий и мрачный туннель. Не знали же они, что их самолюбивый друг не остановится ни перед чем.

Почти ползком, часто спотыкаясь и обдирая о камни колени, пробирались они по этому трудному ходу, осматривали его стены, но никаких следов Ашота не находили.

— Стойте! Вот мысль так мысль! — вдруг ударил себя по лбу Гагик. — Ашот не делал пометок на стенах, забыл, но ведь должен же он был бросать на землю догоравшие лучины, а?

— Конечно... Как начинали жечь пальцы, должен был бросать, — согласился Асо.

— Ни одной лучинки больше чем на сто шагов не хватит. Хорошенько глядите себе под ноги...

Теперь ребята шли, низко согнувшись даже там, где в этом не было необходимости. Они освещали каждую ямку, каждый выступ, но остатков обгоревших лучинок видно не было.

— Вернемся, — распорядился Гагик. — Ход сужается так, что мы не пройдем.

Но Саркис так горячо желал напасть на след Ашота, что, не слушая Гагика, продолжал идти вперед.

— Вернись, Саркис!

— Ишь, как разгорячился! — улыбнулся Асо.

— Человеком становится, — прошептал Гагик.

Он только было открыл рот, чтобы снова позвать Саркиса, как услышал его крик:

— Нашел, нашел! Идите сюда!

Товарищи кинулись вперед. В руках у Саркиса была маленькая, с мизинец, обожженная щепочка.

— Идем! След нашелся, идем! — взволнованно повторял Саркис. Он так покраснел, так обрадовался, точно не огарок, а самого Ашота нашел.

— Ашот, эй, Ашот! — загудели высоко под сводами звонкие голоса.

— Глядите, целая лучинка! — воскликнул Гагик. — Из-за пояса, должно быть, выпала. Асо, ты помогаешь Шушик? Помогаешь? Взял у нее лучины? Ну, молодец. Идите же за мной.

...Но где же был в это время наш храбрый и гордый Ашот?

Когда, пройдя через узкий проход, он вошел в большую и светлую пещеру, то, как помнит читатель, услышал хохот, который испугал его и заставил остановиться. От ужаса волосы у мальчика встали дыбом, колени ослабели. «Кто это? Не сошедший ли с ума старый отшельник?»

Это было первой мыслью, промелькнувшей в его голове, но серьезно, конечно, он не мог этому поверить. Мальчик повернулся и хотел было убежать назад, в узкий ход, из которого только что вышел, но побоялся. Здесь, подумал он, его могли легко бы схватить. Не повернешься, не выскользнешь! Поди, защищайся огнем или топором!

В противоположной стороне пещеры виднелся вход в широкий коридор, конец которого озарялся светом, падавшим, по-видимому, из какой-то расщелины. Вот где можно спастись. И, размахивая топором и высоко над головой держа свой факел — пук горящих лучин, — Ашот бегом пересек пещеру.

В коридоре он остановился и оглянулся. Его никто не преследовал. Он крикнул и, затаив дыхание, прислушался. Только эхо...

Ашот немного успокоился, но страх, такой страх, какого он еще никогда не испытывал, не покидал его.

В коридоре было светло, но свет падал сверху, из какой-то щели, находившейся очень высоко в своде. Ах, если бы добраться до нее и еще разок взглянуть на белый свет! Как мало ценил он до сих пор ослепительный солнечный свет, который все вокруг озаряет радостью!

Надо вернуться, надо выйти из этой подземной темницы на свободу, в... Барсово ущелье.

При этой мысли мальчик горько улыбнулся. Каким пустяковым казалось теперь то бедственное положение, В котором они очутились, попав в Барсово ущелье! До сих пор они считали его тюрьмою. Но вот она, настоящая тюрьма!.. Они все время стремились выйти из Барсова ущелья на свободу, но теперь ему казалось свободой именно Барсово ущелье, с его чистым воздухом, звенящими ветрами, освещенными солнцем рыжими скалами.

Ашот пошел назад, но едва сделал несколько шагов, как снова раздался страшный хохот, и снова все мечты мальчика разлетелись.

Дорогу он, однако, не потерял. Удивительно легко ориентируясь во всякой обстановке, Ашот мог бы безошибочно найти выход из пещеры, несмотря на бесчисленные разветвления и лабиринты.

Но дело было в том, что страх, охвативший мальчика, сковал его решимость, и пойти в ту сторону, откуда доносился хохот, он не решался. А значит, и не мог вернуться.

Оставалось одно: идти в обратную сторону, не зная, куда ведет эта дорога.

Большим, мрачным зеркалом блеснул в свете факела водоем. Черным драконом-вишаиом лежал он у таких же черных стен пещеры.

Увидев воду, Ашот вздрогнул и отступил. Но идти назад было невозможно: там ждал его созданный больным-воображением сошедший с ума отшельник...

Осветив водоем, Ашот остановился как вкопанный: здесь, образовав тупик,, ход замыкался.

Что было делать?

Найдя нишу в одной из стен, он присел в ней. Здесь не было холодно, какое-то неприятное чуство давило, словно со всех сторон подходила и грозила неведомая опасность. Пожалуй, взрослый, мужественный человек и тот не выдержал бы.

Ашот поднялся и вернулся к концу широкого коридора, куда проникал свет. Но и здесь уже таилась мгла. Значит, за стенами пещеры наступает вечер?

Мальчик жалобно вскрикнул. Было так жутко, что он, пожалуй, потерял бы разум, если бы не призвал на помощь сознание и волю. Надо встряхнуться, взять себя в руки!

Да и чего он, в самом деле, боится? Ведь знает, что никаких чертей и духов нет и не может быть нигде, даже в таких мрачных подземных мирах. Чего же тут страшного? А если и бродит здесь какой-нибудь сумасшедший старик, то в этом нет ничего ужасного. Огонь и топор имеются. Нет, пустяки, надо пойти назад — не каждый же сумасшедший нападает на людей.

Так рассуждал Ашот, стараясь успокоить и подбодрить себя, когда вдруг заметил, что факел в руках у него догорает, а за поясом лучин больше нет. Вероятно, потерял по дороге, а может незаметно и израсходовал.

И страх, смешанный с безнадежностью, снова овладел им. Ашот сразу ослабел, руки опустились.

Сев на камень, он тяжело задумался. Оставалось одно: провести здесь ночь, а завтра днем попытаться уйти по знакомому ходу. Днем-то хорошо! То тут, то там сквозь вдели в горе в пещеру проникает свет. Даже в самых темных участка пути часто мелькают полоски света, и они придают силы. Свет — это жизнь, надежда.

Он вернулся в знакомую сухую нишу и устроился в ней, свернувшись калачиком. Последняя лучинка догорела и с треском потухла. Темно, ни зги не видно. Где-то однотонно и тоскливо капает вода: цылт, цылт, цылт...

Этот монотонный плеск так подействовал на Ашота, что веки мало-помалу отяжелели, закрылись, и вскоре он уже спал крепким сном. И хорошо, что спал — это избавило его от многих переживаний и ужасов.

То ли устал Ашот чрезмерно, то ли ослабел от пережитого, но он долго не просыпался. Сон был тяжелый, и иногда мальчик вскрикивал, вскакивал, но, не вполне проснувшись, засыпал снова.

Какой-то шорох разбудил Ашота. Он вскочил, и совсем еще сонный, потрясая топором, закричал:

— Прочь, не то голову расшибу!

Оказалось, однако, что «расшибать голову» некому.

Стряхнув сон, Ашот вспомнил все, что с ним произошло, и ужасное, томящее чувство охватило его. Он сделал несколько шагов к озерцу, слабо поблескивавшему в сумраке, хотел умыться, но черная вода выглядела так мрачно, что не хватило духу подойти к ней.

Вдали виднелись блики света, падавшего из недосягаемой щели в своде коридора. Вероятно, солнце поднялось уже довольно высоко.

«Что-то делается сейчас с товарищами? Должно быть, перепугались, растерялись... Шушик плачет», — взволнованно подумал он и почувствовал угрызения совести.

Далеким воспоминанием казалось ему сейчас все, что осталось за стенами пещеры, даже товарищи. Только беленькое бледное лицо Шушик с рассыпавшимися по нему веснушками, с глазами, в которых словно горело солнце, с мягкой улыбкой, вставало перед ним все ярче. И теплее становилось от этого на душе.

«Ну, пойду, жаль их, — окончательно решил он. — Интересно, чем занят сейчас мой сумасшедший старик отшельник? Да ну его, пойду».

Но он не сделал еще и нескольких шагов к пещере, откуда доносились те странные звуки, как наверху возле щели в своде мелькнула какая-то тень и кто-то сказал ясно и четко: «Сплю, сплю», а затем крикнул что-то резко, неразборчиво.

Ашот в ужасе отбежал назад, споткнулся о камень и упал плашмя. С трудом приподнявшись, он увидел, что лежит над темным отверстием в полу пещеры. Из отверстия остро пахло угаром.

От этого запаха голова у Ашота стала такой тяжелой, что он с большим трудом поднялся и, отойдя немного в сторону, сел на камень. Все поплыло перед его глазами, смешалось, помутилось в голове. Он потерял сознание.

В это время ребята прошли наконец через самый узкий коридор и, вступив в большую светлую пещеру, внимательно осматривали ее, надеясь найти следы Ашота. И вдруг в сумраке, царящем под сводами, фосфорически блеснули два больших глаза, послышался хриплый, напоминающий кашель звук.

Все в ужасе попятились, только Асо спокойно улыбнулся.

— Не бойтесь, это филин, — сказал он и, подняв камешек, кинул им в птицу.

Филин бесшумно расправил крылья и вылетел в широкий коридор.

По этому коридору ребята вышли в тот светлый угол пещеры, где Ашот услышал слова «сплю, сплю». Здесь, высоко под сводами, виднелась масса каких-то темных точек.

— Гагик, твои старые знакомые! — засмеялся Асо, распознав летучих мышей, приютившихся тут целой колонией.

Голос пастушка разбудил нескольких маленьких сов. Они сорвались с места и вылетели в щель, белевшую вверху.

В нескольких шагах от этого угла пещеры ребята увидели небольшое темное озеро, а когда подошли к нему и подняли факелы, в глаза бросилась какая-то темная фигура, сидевшая в сторонке у стены.

— Ашот! — вскрикнула Шушик и, увидев, что он не движется, опустилась, ослабев, на землю.

— Ашот, Ашот! — трясли его за плечи товарищи. Но он не обнаруживал никаких признаков жизни.

— Давай отнесем его в тот светлый угол, — сказал Гагик и вместе с Асо приподнял Ашота.

— Шушик, Шушик без памяти! — в тревоге крикнул Саркис.

Асо вернулся и, наклонившись над девочкой, хотел осветить ее лицо лучинкой, но огонь сразу погас.

— Дай сюда! — Он вырвал из рук Саркиса другую лучину, но и она точно так же вспыхнула и погасла, едва Асо приблизил ее к земле.

Из какой-то дыры выходил одуряющий запах угара, от которого кружилась голова, стесняло дыхание.

Подняв Шушик, мальчики перенесли ее в тот же угол широкого коридора, куда из щели падал свет и где уже лежал Ашот.

Над ним склонился взволнованный Гагик. Глаза его тревожно сверкали.

— Жив, жив, дышит! — крикнул он товарищам.

— В самом деле жив? — пришла в себя Шушик.

— Погодите, я его разбужу. — И Гагик начал растирать Ашоту уши и даже бить его по щекам.

— Что ты делаешь? — возмутилась Шушик.

Она наклонилась над Ашотом и коснулась пальцами его широкого белого лба.

Мальчик наконец открыл глаза но, посмотрев на Шушик невидящим взглядом, снова опустил веки.

— Я это, я, Шушик,! — трясла его за плечи девочка.

Ашот очнулся, с трудом приподнялся и тихо сказал:

— Вы нашли меня? Не во сне ли я? Голова болит.

Не прошло и часа, как ребята уже сидели вокруг жарко пылавшего костра и мирно беседовали.

Ашот смотрел на рыжие, золотом горевшие на солнце скал.

— Знаете, как тяжело было! — признался он. — Такой страх запал в сердце, какого я никогда не испытывал.

Вид у Ашота был немного виноватый и смущенный, но на губах у него играла улыбка, а глаза были мягкими и добрыми.

«Такой он гораздо приятнее. Не люблю, когда кричит и приказывает», — подумала Шушик.

— Почему же ты не вернулся? Заблудился? — спросил Саркис. Он впервые с такой любовью и уважением смотрел на Ашота.

— Я хотел вернуться, но отшельник стал у меня на пути, — смеясь, ответил .Ашот.

— Какой отшельник? Наш домохозяин? — обеспокоилась Шушик, испуганно вскинув на Ашота голубые глаза.

— Да, наш домохозяин. Должно быть, свихнулся от одиночества. Он рычал и хохотал в той светлой пещере.

— Ты его своими глазами видел? — спросил Асо.

— Нет, только голос слышал.

Пастушок улыбнулся.

— Филин это был, — спокойно сказал он и, поднявшись, пошел за хворостом.

— Вот те на! Да разве филин может смеяться, как человек?

— Асо и в самом деле спугнул филина, — подтвердила Шушик.

Ашот растерянно молчал.

— Ну, ты чего опешил? — засмеялся, глядя на него, Гагик.

— Эти звуки меня очень напугали, — признался Ашот, покраснел и искоса взглянул на Шушик. — Нет, Асо ошибается, там были люди, в этой пещере. Один даже, ясно сказал: «Сплю, сплю».

Асо, вернувшийся с охапкой веток в руках, тихонько смеялся. В свете костра ярко выделялся ряд ровных, красивых зубов да блестели белки глаз.

— И это был филин. Я их наслушался в лесах. Сначала тоже боялся, думал — черти. Смеются, свистят, скрипят, бормочут что-то. Обмануть хотят: «Сплю, сплю», а сами вот-вот накинутся. Отец мне потом объяснил и показал. Так что зря ты боялся.

Ашот нахмурился. Филины? Хорошо, что товарищи не видели, в каком он был состоянии, в какой пришел ужас. Стыдно было ему своей слабости, но и обидно, что он, сын охотника и сам немного охотник, не знал такой простой вещи — не знал, как кричат филины.

Даже испарина выступила на лбу у Ашота, так неловко он себя почувствовал. «Ну да, конечно, Асо всегда ночует в горах, в пещерах и слышит, как кричат филины. А мы с отцом по вечерам возвращаемся с охоты. Мы можем не знать», — утешал он себя.

— Ладно, не вешай носа! — сказал Гагик. — Мы не меньше твоего напугались. Попали в одну пещеру — не пещера, а больница: кто-то плачет, кто-то вздыхает, стонет. Ужасно было, не правда ли, Шушик? Я, например, парень вовсе не из пугливых, но прямо и страх и жалость брали, когда слышал, как люди мучаются. Сердце так и разрывалось. А ведь Асо опять скажет, что это филины да совы были.

— Нет, я никогда не слышал, чтобы совы плакали и стонали. Это были черти. — И пастушок со страхом посмотрел на вход в Пещеру барса.

Теперь рассмеялся Ашот:

— Вот это-то и были настоящие совы! Они плачут, как дети, пищат, как мыши, вздыхают...

— В самом деле? — так и подскочила Шушик. — Значит... значит, и мы...

— И вы! — подхватил Ашот. — Вы тоже вообразили, что пещеры полны духов. Вот что значит плохо знать природу! Получается, что, если бы вы были на моем месте, а я на вашем, никто из нас не испытал бы страха.

— А в общем, раз в этих пещерах нет никаких чудес, идем туда снова! Пора содрать с барса шкуру! Готовь факелы, Асо, а эти расколи ножом — тонкие не гаснут.

— Все равно гаснут. Когда мы хотели поднять Шушик, у меня лучина погасла и у Саркиса, — сказал Асо.

— Как же так? Почему? — удивился Ашот. — Погоди, где это было?

— Там, где ты потерял сознание.

— Там, где я... — задумался Ашот. — Да, да, я наткнулся на какую-то дыру в полу, и оттуда шел угарный воздух.

— И я нагнулся, и огонь у меня потух, — вмешался в разговор Саркис.

Ашот начал понимать что-то очень важное.

— Ты говоришь, Шушик в обморок упала? А я? Вот это загадка! Я ведь не лежал над этой дырой?

— Нет, ты сидел выше, у стены.

— Вот это-то и спасло меня, — сказал Ашот. — Углекислый газ тяжелее воздуха, он скопляется внизу, помните? Значит, мне грозила смерть, а вы спасли меня, да?

Ашот считал, что после стольких мучений и тревог нельзя отказаться от поисков. Это значило бы уподобиться войску, которое, осадив крепость и понеся много жертв, в самый решительный момент вдруг теряется и отступает. Нет, АШОТ не из тех полководцев, которые так быстро отчаиваются. Но надо же прежде всего уговорить «войско»!

Он опустился на колени у входа в пещеру и показал товарищам круглый след на песке. Отпечатки когтей зверя были четкие и вели в глубь пещеры. Назад барс не выходил.

— Ну, поняли? Убедились, что он там? — спросил Ашот. В голосе его звучал упрек.

— А может быть, он прошел через пещеру и вышел через Овчарню? — привел свой последний довод Саркис.

Ашот язвительно усмехнулся. Ну как объяснишь этим людям, что раненое животное не сможет одолеть такой крутой и длинный путь!

— Барс не мог далеко уйти, он где-нибудь совсем близко, в одном из темных углов. Должно быть, протянул ноги, — убеждал товарищей Ашот. — Когда вы шли там, разве коридоры не разветвлялись?

— Разветвлялись, — признался Саркис.

— Зачем же вы тогда говорите, что осмотрели все дыры и щели? Ну, идите за мной! Не будь я Ашот, если мы не принесем с собой в село шкуру барса.

Слова Ашота показались ребятам убедительными. Его воодушевление заразило их, и вслед за своим маленьким полководцем они снова вошли в пещеру.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

О том, как опасность рождает в людях решительность и отвагу

Ребята захватили с собой легкие и длинные копья, Ашот взял еще «палицу доисторического человека», Гaгик — топор отшельника, а пастушок — свой неразлучный посох. Шушик несла маслянистые еловые лучины.

Когда они остановились на разветвлении подземных ходов, Ашот спросил у товарищей:

— Вы проходили по правому коридору. От него отходят в сторону другие?

— Да, он вскоре разделяется на два.

— Ясно. Значит, барс не пошел ни направо, ни налево — оба коридора мы уже изучили: один я, другой вы.

Ребята пошли направо. Шагов через двадцать ход ответвлялся влево, и, не колеблясь, Ашот повел всех по этому новому для них пути.

Как много опыта ни приобрели они в своих путешествиях по подземным ходам, но безотчетный страх все-таки невольно сковывал сердца.

Да и не шуткой, в самом деле, был этот поход на барса. А ведь сейчас они почти наверняка могли его встретить. Все остальные гроты были уже осмотрены.

Гагик был очень серьезен, Саркис шел медленно, немного отставал, а Шушик, вглядываясь в лица товарищей, старалась понять, насколько же велика ожидающая их опасность.

Один только Ашот беззаботно насвистывал, всем своим видом показывая, что вся эта экспедиция для него дело пустяковое.

Вскоре на земле появились следы крови, и ребятам стало еще более жутко. Сосредоточенно, молчаливо пошли они по этим следам.

Ашот осветил стены пещеры, пол, направил пламя факела вправо и вдруг, вздрогнув, попятился. В одной из ниш блеснула пестрая шкура зверя.

Ребята прижались к стене пещеры. В красноватом свете факелов шкура барса заискрилась, засверкала, словно королевская мантия из златотканой парчи, небрежно брошенная на черную землю.

Барс поднял голову и тяжелым взглядом мутных глаз посмотрел на незваных гостей. Он постепенно выходил из забытья. Еще таившиеся в нем силы заговорили, стали пробуждаться. Вот он пошевелил усами, поднял вдруг вздрогнувшую верхнюю губу, обнажив клыки.

По спинам ребят пробежала холодная дрожь.

Пещера в этом месте была довольно широкая, и они могли отойти подальше от зверя.

Дрожащими руками мальчики сжимали свои копья, а Шушик инстинктивно подняла с земли камень. Все напряженно ждали, что скажет Ашот.

— Не бойтесь, — прошептал он, но, снова взглянув на зверя, побледнел.

Расправляя когти и ударяя длинным хвостом о камень, барс готовился к прыжку. Сжавшись, как пружина, он всем телом припал к земле. Глаза ожили. В свете факелов они загорелись яркими огнями и выискивали жертву. Из пяти стоявших перед ним ребят он должен был выбрать кого-то и, согласно привычкам своего кошачьего рода, кинуться именно на него.

Вот тут-то и понадобилось ребятам то, что Ашот прочитал об охотниках и животных. Мальчик вдруг вспомнил, как на Малайских островах охотятся на тигра. Найдя зверя, туземцы окружают его и, размахивая копьями, начинают общий танец. Тигр смотрит и не может решить, на кого же напасть. А они с криком, шумом все теснее сжимают круг и кидают в тигра копьями.

И Ашот тотчас же принял решение воспользоваться этой тактикой малайцев.

— Двигайтесь! Двигайтесь, чтобы он не мог выбрать цель! — крикнул он. — Танцуйте «кочари»!

Потеряв от страха голову, ребята бессознательно повторяли за Ашотом все его движения, а Асо, выхватив свою неразлучную свирель, заиграл бурный танец.

Сумасшествием могло бы это показаться в такой критический момент. Но барс действительно смутился. Он не мог выбрать цель — двуногие скакали, как козы.

Способ самозащиты оказался правильным.

— Сжимайте круг, сжимайте! — командовал Ашот.

Зверь так растерялся от музыки и прыгающих огней что только головой мотал.

— Кидайте копья!

Четыре копья сразу взлетели в воздух, а камень из дрожащей руки Шушик упал на землю.

Зверь встал на дыбы и взревел. Одно копье вонзилось ему в бок. Древко наклонилось к земле и качалось при каждом движении зверя.

Ребята остались без оружия, только Ашот держал в руках тяжелую дубину, к концу которой был привязан большой камень.

— Берите камни, не бойтесь. И, главное, не переставайте двигаться.

Ашот был словно в лихорадке. Кровь отца, охотника, кипела в нем в эти минуты. Горящими глазами он следил за каждым движением барса и в то же время внимательно наблюдал за товарищами, не позволяя никому ни на мгновение задерживаться на месте.

— Сунь ему в пасть конец дубинки, отвлеки его! — крикнул он Асо.

Пастушок изловчился и воткнул в зубы зверю конец своего посоха. Барс схватил его и начал бешено грызть. А Ашот в это время скользнул в темный угол пещеры, подобрался к зверю сбоку и с размаху ударил его по голове своим тяжелым «молотом».

Барс сразу сник, ноги его судорожно дернулись, он безжизненно вытянулся.

— Видали, что сделал этот парень? — в восторге закричал Гагик, кулаком стукнув себя по груди. — Погодите, а может, он еще не добит? Дайте-ка я его...

Он вытащил из-за пояса топор отшельника, замахнулся им, но тотчас опустил, не коснувшись зверя.

— Еще, чего доброго, поднимется да выпустит мне кишки, — сказал он и, отойдя в сторону, прислонился к стене пещеры.

Барс и мертвый был так страшен, что долго никто не решался подойти к нему.

Только спустя много времени ребята отважились. Они приблизились к зверю, потянули его за хвост, потрогали остывающие лапы и затем осторожно, чтобы ни обо что не зацепить великолепную шкуру, стали выносить тушу из пещеры.

С трудом выйдя со своей тяжелой ношей на солнечный свет, ребята с восторгом посмотрели друг на друга. Вот так удача!

— Сейчас, Ашот, я награжу тебя медалью «За победу над барсом», — смеясь, сказала Шушик и прицепила к его куртке красивый листок инжира. — Теперь у нас уже двое награжденных.

Ашот запротестовал:

— Всем, всем! Почему это мне одному? — И, смущенный этой шуточной церемонией, поспешил переменить тему разговора. — Хвастаться нечем, — сказал он. — Барса медведь убил, а мы им лишь завладели.

— И вовсе нет! — возразила Шушик. — Ни медведь, ни барс не дались нам в руки сами — оба добыты нашими трудами.

— Как это так? — осведомился Гагик.

— А очень просто! Если бы Ашот не поставил капкана, то ни этот зверь не лежал бы тут, ни мясо медведя не висело бы у нас в пещере.

А ведь верно! Об этом даже сам Ашот не подумал. Капкан сыграл, пожалуй, большую роль, чем думали наши ребята. Ведь барс разъярился от боли, которую причинила ему впившаяся в лапу железка. В нормальном состоянии он не бросился бы на медведя, не пострадал бы так сильно в борьбе с ним и продолжал бы странствовать по скалам.

— Асо, поаккуратнее снимай шкуру, смотри не порви... Саркис и Шушик тебе помогут, — сказал Ашот, очнувшись от своих мыслей. — Мы набьем ее травой, и у нас будет настоящий барс. Поставим в школьном музее. А я пока пойду за копьями.

И Ашот снова вошел в пещеру.

— «Нигде не порви!» — повторил Асо. — О, да ведь она уже порвана! Погляди, Шушик.

— Как думаете, чьим это копьем? — спросил Гагик, вглядываясь в дырочку в шкуре.

— Судя по силе удара, твоим, — улыбнулась Шушик. — А эта царапинка, вероятно, от копья Ашота. Асо, погляди-ка внимательно: два других копья, кажется, вовсе не попали в зверя. Вот так молодцы!

Но Асо обнаружил на шкуре еще одну небольшую дырку, значит, трое из четверых попали.

— Ладно, сейчас Ашот принесет копья, и все выяснится, — сказал Асо, продолжая умелыми движениями ножа снимать шкуру.

Ашот вышел из пещеры с топором и каменным молотком на плече, со связкой копий в руках. Ослепленный солнечным светом, он щурил глаза и долго не мог прийти в себя. Ему хотелось как можно скорее осмотреть копья и выяснить, чье же именно вонзилось барсу в бок. Но Асо, заметив кровь, застывшую на острие своего копья, быстро выхватил из рук Ашота все копья и одно за другим воткнул их остриями в землю.

— Что ты делаешь? — схватил его за руку Ашот.

— Ничего, чищу... Опоганились, — с невинным видом ответил пастушок.

Земля стерла следы крови, и таким образом так и осталось загадкой, чьим же копьем был нанесен барсу смертельный удар.

— Ведь мы же должны были решить, — смущенно пробормотал Ашот.

— Зачем? Разве не ясно, что... — И, широко улыбнувшись, Асо протянул Ашоту его копье: — Вот! Кровь была на этом копье. Держи!

У Ашота восторженно забилось сердце.

— Да? — вспыхнул он.

А Шушик смотрела на пастушка и думала радостно: «Поглядите-ка только, какое у него сердце».

Асо перехватил ее взгляд и смущенно опустил голову.

— Кровь в самом деле была на моем копье? — взволнованно переспросил Ашот. ,

Он искренне поверил в это и был обрадован и горд. Когда он с Гагиком снова пошел в пещеру за костями, Шушик тихо спросила у Асо:

— Зачем ты это сделал?

Пастушок смутился так, точно его уличили в чем-то нехорошем. Сначала он попытался уверить девочку, что сказал правду, но, поняв, что она все знает, сознался.

— Унижать товарища нельзя, — сказал он серьезно и торжественно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

О том, что это была за пещера и что нашли наши ребята в ее темных глубинах

Асо еще не окончил своей работы, когда из пещеры выбежал Гагик, приставив к голове гигантские рога. Шушик даже отскочила:

— Ой, какие рога! Чьи они?

— Глава натуралистов считает, что когда-то они украшали голову гигантского кавказского оленя. Таких оленей больше нет. Вы поглядите — словно ветви дуба! И как только этот олень прошел по такому узкому ходу? .Удивительно!

Вышел из пещеры и Ашот. В одной его руке была школьная сумка Шушик, набитая мелкими костями, в другой — череп с витыми рогами. Какому животному он принадлежал? Конечно, не муфлону-самцу, не козлу. Но кому же?

— И на что столько костей? — удивилась Шушик.

— Что? — возмутился Ашот. — Ни одной не оставлю! Понимаешь, мы кладбище животных нашли. Увидите, сколько ученых займется этими костями. Ну, скорее, Гагик, Шушик, пойдем...

И они без конца ходили в пещеру и обратно, вытаскивая оттуда кости всех размеров, всех видов. Столько разных животных! Когда и зачем входили они в эту пещеру? И травоядные, и грызуны, и хищники.

Было за полдень, когда ребята, устав, уселись возле пещеры.

— Мы тут и пообедаем, — объявил Ашот. — Гагик, сбегай домой за мясом. Поедим и попробуем разобраться, понять, что это были за животные и зачем они сюда забрались.

Вскоре на огне зашипела наколотая на вертел медвежатина.

Асо целиком, не разрезая, снял наконец с барса шкуру и накинул на плечи Шушик.

Гладкая, блестящая шкура так и сверкала на солнце, червонное золото меха переливалось, играло. Трудно было представить себе, что такая красота еще недавно принадлежала коварному и кровожадному хищнику.

В шкуре было метра полтора, да и в хвосте не меньше метра.

— А вот я сейчас стану барсом и погляжу, выдержит ли сердце Саркиса. — И Гагик влез в шкуру зверя и зловеще заурчал: «Уахк, уахк, уахк!»

Все рассмеялись, снисходительная улыбка появилась и на лице Саркиса.

— Слава небесам, наконец-то солнце из-за туч вышло! — поклонился Саркису Гагик. — Ну, расстелите-ка шкуру. На ней пообедаем. Полюбуйтесь, дела-то какие! Несколько дней назад он нас в ужас вгонял, а сегодня это наша скатерть.

Пообедав, ребята занялись костями, найденными в пещере. Одну за другой они осматривали их, строили разные предположения.

И здесь Ашот еще раз удивил всех своими знаниями. Оказалось, что он серьезно занимался зоологией, перечитал много книг. Его интересовали все мелочи, связанные с животным миром: и строение тела животного, и его привычки, и повадки.

Каких только костей не нашли ребята в пещере!

Гагик встал и, взяв из костра кусок угля, большими буквами написал на скале над входом в Пещеру барса:

КЛАДБИЩЕ ЖИВОТНЫХ

открыли под руководством Ашота Сарояна

юные натуралисты средней школы

имени Степана Шаумяна в селе Айгедзор

17 декабря 1953 года

Сделав эту надпись, он отступил на несколько шагов и, подбоченясь, с гордостью разглядывал свое произведение.

— Вот и памятная доска! Не говорил ли я, что в конце концов все будет хорошо!

Ашот слепил снежок и тщательно стер им с «памятной доски» слова «под руководством Ашота Сарояна».

«Раньше он никогда бы не сделал этого», — невольно промелькнуло в уме у Шушик. Она ничего не сказала и только улыбнулась Ашоту, а он, довольный своим поступком, тихо, как бы самому себе, сказал:

— Вот так-то лучше. Ну, вставайте, пора возвращаться.

Солнце зашло, и отблески его лучей уже затухали позади горных хребтов, когда, нагруженные своими трофеями, ребята пришли домой, в Пещеру отшельника.

Их сердца были спокойны. Враг уничтожен, и теперь они уже не погибнут. Наоборот, быть может, даже принесут какую-то пользу своей стране и ее науке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

О том, что не единым хлебом сыт человек

Так, ценой великих испытаний и усилий, ребята достигли спокойствия и некоторой обеспеченности. Погода была хорошая, они во всеоружии готовы были встретить и дурную. Топливо было, пища — тоже. Было и жилье, теплое, удобное. Пусть горы Малого Кавказа посылают в ущелье сколько угодно метелей и вьюг — теперь они не страшны.

Набив травой шкуру барса, Ашот поставил чучело в одном из углов пещеры. Дико пофыркивая, сторонилась его Чернуха и с такой опаской загораживала собой своего детеныша, словно это бездыханное чучело могло вдруг ожить и разорвать ягненка.

Шушик разостлала на полу пещеры широкое пальто Ашота и, высыпав на него зерна пшеницы, начала очищать их от сора. Она собиралась варить кашу. Гагик с интересом наблюдал за работой девочки.

— Плов с мясом будешь делать, Шушик? — с необычайной для него скромностью спрашивал он.

— «Плов, плов»! У тебя одно на уме — как бы поесть! — И, подняв голову, Шушик сказала с упреком: — Вы все только о еде и беспокоитесь. А чистота? Мы совсем одичали. Гагик и Саркис даже не умываются.

И правда, теперь, когда они были сыты, новые требования предъявляла к ним жизнь. Еще десять дней назад Шушик хотела поднять этот вопрос, но побоялась, что мальчишки посмеются над ней. А сейчас ее слова достигли Цели.

— А как же умываться без мыла? — спросил Гагик.

— Мыло я нашла.

— В Барсовом ущелье — мыло?

— Да, то, что может заменить мыло. Пойду сейчас принесу, тогда и узнаете.

Пониже Глиняных копей Шушик остановилась и долго возилась здесь, что-то выкапывая из земли.

Вскоре она вернулась в пещеру с комком серой крепкой массы в руках.

— Что это?

— Дикое мыло, кил. В нем есть растительные жиры. Во время войны мама стирала этим мылом. А если сюда прибавить еще немного жира, совсем хорошо получится. Давайте делать мыло! Нарежем жир, вытопим... А, Гагик?

Гагик отнюдь не был чистюлей и неохотно принял участие в производстве мыла, тем более что на это дело потребовался еще и ценный медвежий жир.

Но работа все же началась. Когда ребята смешали расплавленный жир с массой, принесенной Шушик, хорошо ее вымесили и, разделив на кусочки, придали им форму мыла, Шушик сказала:

— Ну, берите теперь каждый по куску и мойтесь, а я буду поливать. Ах, неряхи, только о еде и думаете!

Кил и горячая вода действительно прекрасно смывали грязь с лица и рук. Шушик с помощью Гагика вымыла даже голову и от этого сразу повеселела, оживилась.

— Согрейте еще воды и вымойте ноги, — распорядилась она, и ей никто не возразил: все понимали, что в этой области она хозяйка. — И вообще, объявляю сегодняшний день санитарным. Наберем воду во все посудины, согреем, и я буду стирать белье — свое и ваше.

— Эге, это дело трудное!

— Ничего трудного. Ну, пошли за водой.

— Пойдем. Но зачем ты будешь стирать? Свое белье мы и сами постирать можем, — сказал Ашот.

Гагику такая деликатность вовсе не пришлась по вкусу.

— Эх, не даешь ты человеку возможности послужить коллективу! — с досадой сказал он.

— Вы подумайте, как хорошо: теперь у нас будет чистое белье, а ведь это очень важно, очень! Какая жизнь в грязи, — продолжала Шушик.

Она так вдохновилась своей маленькой победой, что предложила устроить даже баню.

— Это так просто! Стоит только заделать щели в двери, раскалить камни и облить их водой. Поднимется такой пар, что пещера станет настоящей баней. Вода горячая — купайся вволю!

Гагик открыл было рот, чтобы возразить, но Ашот не дал ему сказать и слова:

— Шушик права. День сегодня теплый, настоящий банный день. Будем купаться. Шушик, ты набери мелких камней около пещеры, Асо нарежет веток и сделает для каждого по венику — по русскому обычаю будем мыться. А мы с Гагиком пойдем за водой.

— Что-нибудь и мне поручи, — сказал Саркис.

— Тогда веники будешь готовить ты, а Асо пусть вместе с Шушик собирает камни.

Приготовления к бане не отняли много времени. Часа через два вода была нагрета, камни накалены, и от жаркого огня в пещере стало совсем тепло.

— Ну, вы пока раздевайтесь, а я сбегаю принесу еще немного мыла, — сказал Гагик и выбежал из пещеры.

Шушик в это время пасла на освещенном солнцем лужку Чернуху, а ягненка держала на руках. Она должна была купаться во вторую очередь. Но ждать пришлось долго. «Видно, что-то произошло в пещере», — начала тревожиться девочка.

А произошло вот что.

Ребята давно уже почти искупались, но ждали Гагика, а его все не было.

Ашот решил сходить за ним.

Он нашел товарища дремлющим, спрятавшимся за камнем в ивняке.

— Как тебе не стыдно! Куда ты пропал?

— Не могу, — коротко ответил Гагик.

— Чего не можешь? Заболел ты, что ли?

— Не могу... не могу, — тупо твердил Гагик. — Дома вымоюсь.

Ашот не знал, то ли смеяться ему, то ли злиться, но натура взяла верх, и он стал выговаривать Гагику:

— Сбежал! И от чего сбежал? От мытья!

— Я в такой холод раздеваться не могу.

И, словно приговоренный к казни, поплелся Гаги домой, а Ашот, все еще опасаясь, что товарищ снова сбежит, конвоировал его вплоть до самой пещеры.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Огоньки среди скал, которые увидел Паруйр, проезжая ночью мимо Барсова ущелья, все время не давали ему покоя. Они неотступно возникали перед ним, то ярко загораясь, то теряясь во мгле, словно падающие звезды.

Инстинкт подсказывал Паруйру, что тут что-то кроется, но мысли были затуманены, путались, и разрешить загадку ему было не по силам. И все же однажды ночью, когда он беспокойно ворочался в постели, его вдруг осенило: «Когда пропали ребята? Седьмого ноября. А поток? Поток пронесся двадцать пятого.— Паруйр хорошо запомнил этот день.— А раз так,— рассуждал он,— то как могли попасть в него ребята восемнадцать дней спустя после того, как они пропали?»

От этой мысли сердце Паруйра забилось так сильно, что он вскочил с кровати и зажег свет:

— Жена, вставай!

— Ты что, рехнулся? — рассердилась она.

— Конечно, рехнулся. Вот скажу сейчас — рехнешься и ты. Сын наш не утонул!

И Паруйр взволнованно поделился с женой пришедшей ему на ум мыслью. Утраченные было надежды вновь воскресли в сердцах супругов, и всю ночь они провели без сна, увлеченно строя разные догадки. А утром, чуть свет, Паруйр поднял на ноги всех матерей и отцов пропавших ребят, и они спешно собрались на совещание.

Начались споры, расспросы, однако никто не мог сказать точно, вытекал ли седьмого ноября из Барсова ущелья поток. Это ведь далеко от села, да и место пустынное.

И так же быстро, как возникли, увяли новые надежды родителей. Слишком неоспоримы были факты: ведь что ни говори, а вещи детей были найдены в русле потока.

Не успел Арам задуматься как следует над услышанным, как пришло письмо от старого, охотника — Бороды Асатура.

«От севанского села Личк моему приятелю Араму, всем близким пропавших ребят, всем большим и малым Айгедзора привет! — так начиналось это письмо.— Примите уважение очагам вашим, и да будет обилен ваш хлеб.

Арам-джан! Небо свидетель, сна и покоя не знаю с того дня, как оставил вас с мокрыми глазами и вернулся в наше село. Много ночей с того дня не спал я до свету, думая о пропавших детях. А когда мать нашего Грикора получила письмо о том, что ребят унес поток, сердца наши и совсем заныли. Вот и подумал я тогда о делах мира сего. Но, Арам-джан, со вчерашнего дня и ещё одна мысль вошла мне в голову и не дает покоя. Думал я над нею всю эту ночь и решил, что не могли ребята утонуть в потоке... Спросишь, почему?

Первое, Пятеро ребят не могли уснуть одинаково глубоко — так, чтобы ни один не услышал приближения воды. Этому я не верю. Не забывай, что человек в лесу и в поле спит всегда настороженно. Такова природа. Сам того не понимая, он остерегается всего — животных, разных случайностей. Значит, хоть один из пяти должен был спать так чутко, что поток не мог бы застать его врасплох. Он бы и товарищей поднял и сам отбежал бы в сторону. Это одно.

Второе. Быстрые горные реки и потоки всегда выбрасывают утопленника на берег.

Третье. Как мог поток унести всех? Хоть один уцепился бы за куст или за камень — так подсказывает мой разум.

Четвертое. Поток не мог снять с пастушка-курда аба. Понял? А уж собака-то и вовсе не могла утонуть. Ты ведь должен знать, что собака, если она с хозяином в лесу, никогда возле него не заснет. Она может притвориться спящей, но и с закрытыми глазами все видит, все слышит. Собака еще издали почует приближение опасности и всегда предупредит хозяина. Значит, заслышав шум потока, собака должна была вскочить, залаять, дать знать... А если бы она сама попала в поток, то спаслась бы, выплыла.

Понял, Арам-джан? Мы с тобою всю жизнь на природе, и потому я спокоен — ты меня поймешь. Послушайте меня: идите вверх по руслу потока. Поднимитесь по этому пути и поглядите, не оставил ли поток там, наверху, какие-нибудь следы ребят. Если, найдете, надо будет пробраться в Барсова ущелье, раз воды вырываются оттуда.

Вот, Арам-джан, мой добрый совет вам, и да посмотрит на вас ласково глаз неба, и да найдет каждый свою дорогую потерю.

Остаюсь, желая вам добра,

охотник Асатур.

1953 года, декабря 17-го.

Под диктовку деда Асатура написал его внук Камо».

Письмо деда Асатура придало некоторый смысл слухам, распространяемым Паруйром, и кровь в жилах Арама закипела, сердце забилось чаще, сильнее.

Выйдя из дому, он тотчас же побрел к Аршаку.

— Аршак, мы ведь не искали ребят выше главного шоссе?

— Нет. Зачем было искать? Все ясно,— подавленно сказал Аршак.

— Ясно-то ясно, но было бы неплохо и наверху поглядеть. Мы ведь ни одного тела не нашли, значит, есть еще надежда...

— Эх! — махнул рукой Аршак.— Были бы живы, откуда-нибудь да подали бы голос. Нет, понапрасну это. Нашли же мы одежду.

— Одежду? Разве мог поток снять с них одежду? — повторил Арам слова деда Асатура.— Пойдем, говорю... Послушай меня.

Аршак уступил. Оседлав лошадей, они спустились к руслу потока.

Здесь, привязав лошадей к кусту, они снова пошли по следам, оставленным потоком, но -теперь уже не вниз, а вверх от дороги, к краям кряжей, за которыми вдали виднелись рыжие скалы Барсова ущелья. По дороге им попадались ветки, вынесенные из ущелья водой.

— Откуда бы им взяться, этим веткам? Ведь вода через лес не пробегает. Раньше мы их тут никогда не видали,— вслух размышлял Арам.

И чем выше по течению потока поднимались они, выискивая в его сухом русле признаки жизни, тем сильнее одолевало Арама какое-то странное, беспокойное чувство.

Но вот наконец он нашел то, что, казалось, искал. Это была еловая ветка, оставленная потоком на одном из его берегов.

Арам взволновался.

— Они в Барсовом ущелье были, наши ребята! — воскликнул он.

— Откуда ты знаешь?

— Ветка обрезана ножом.

Однако Аршак снова безнадежно махнул рукой.

— Что мне ветка! — грустно сказал он.

Но, закаленный в охотничьих походах, Арам не принадлежал к числу тех, кто быстро разочаровывается. Увлекаемый какой-то смутной надеждой, зародившейся в его сердце, он упорно продолжал поиски.

Арам верил в счастье не так, конечно, как верят в него суеверные люди. Он называл счастьем неожиданное открытие, находку, неожиданно подвернувшуюся дичь. «Охота — дело счастья», «Повезет — пустым с охоты не вернусь». И такое счастье часто улыбалось ему в лесах и полях, часто вызволяло его из самых, казалось, безнадежных положений. Вот и сейчас он на него полагался.

— Опять ты не так понял, Аршак. Дело не только в ноже, а в том, что ветка-то из Барсова ущелья сюда попала.

— Почем ты знаешь? — с недоверием спросил Аршак.

— Подумай сам! Где же ты еще елку видел на пути потока? Нигде их нет!

Аршак посмотрел вверх, туда, откуда вытекал поток. Там в лучах заходившего солнца переливались окружавшие ущелье красно-рыжие скалы. Издали они были похожи на великолепные дворцы, окруженные крепостными стенами, башнями. И на этих красных скалах кое-где зеленели небольшие разлапистые елочки.

— Ладно... Скажем, что ветка эта и верно из Барсова ущелья.

— А значит, что и книжка из Барсова ущелья сюда попала и аба Асо.

— Э, брат Арам, не все ли равно, где погибли наши дети — в поле или в горах? — мрачно сказал Аршак.— Темнеет, едем-ка домой.

— Нет, нам нужно проникнуть в ущелье,— жестко возразил Арам.— Кто знает! На свете бывает много случайностей.— И вдруг радостная улыбка озарила его смуглое похудевшее лицо.— А вдруг они живы? Вдруг они и книжку и одежду нарочно бросили в поток, чтобы хоть так дать знать, где находятся? Ах, где же ты, счастье охотничье? — И Арам так вздохнул, что, казалось, вся душа его вырвалась с этим вздохом наружу.— Ну, что ты задумался? Идем!

— Что ж, идем,— вяло отозвался Аршак.

Они подошли к скалам, закрывавшим ущелье со стороны Арарата, и остановились у русла потока, там, где он низвергается со страшной высоты, унося с собой все, что лежит на пути. У самого подножия поток вырыл глубокую яму, и в этой-то яме Арам нашел скрюченный от воды и солнца детский башмак.

— Смотри, Аршак! — радостно воскликнул он.— Смотри! Говорю я тебе, что они в Барсовом ущелье были! Мудрец этот дед Асатур, прямо мудрец! Ведь это, наверное, ботинок Шушик, дочери Ашхен.— Несколько секунд он горестно молчал, раздумывал.— Бедная девочка! Нет, Аршак, видать, погибли наши ребята. Впустую Я надеялся на что-то. Когда люди дают о себе знать, они кидают бумаги, книги, ну, на худой конец, какую-нибудь лишнюю куртку. Но не станут же они снимать башмаки и ходить босыми по снегу?

И, ослабев, Арам сел на камень.

— Пойдем,— пришел он в себя и поднялся.— Впрочем, нет, Аршак. Ты пойди возьми лошадей и вернись в село.

— А ты?

— А я поднимусь наверх, приду позже.

— Некуда тебе подниматься! Пойдем...

— Нет, нет. Ночь будет лунной, поброжу немного, погляжу, что там, за скалами. Да и не могу дома сидеть, сердце разрывается. Иди, иди.

Аршак подчинился и пошел к лошадям, а Арам, свернув вдоль подножия скал вправо, стал подниматься вверх по их склонам.

С сердцем, в котором все еще теплилась надежда, поднимался он на вершину гор, примыкавших к Барсову ущелью с востока. «Эх, где ты, судьбина? Обернулись бы слова охотника Асатура правдой, ничего бы мне больше от мира не надо»,— думал Арам, поднимаясь, тяжело дыша, на выступы рыжих скал.

Прежде чем выйти на место, откуда, как он понимал, к солончакам Араратской долины сбегали козы, ему пришлось обогнуть почти половину горы.

Это был уже знакомый нам верхний край той Дьявольской тропы, по которой ребята ушли, покинув ферму.

Арам сел на выступ и окинул взглядом расстилавшееся внизу Барсово ущелье.

Стояла последняя ночь осени.

Луна еще только поднималась на побледневший небесный свод. Ее неяркий свет озарил глядящие на запад хребты по ту сторону ущелья. На восточных же, по которым спустились ребята, еще царила мгла. Внизу мрачно разевала свой черный зев глубокая пропасть.

Арам сидел на камне, напряженно вслушиваясь в голоса природы. Но в царившей вокруг тишине он, казалось, слышал только, как пульсирует кровь в его жилах.

Но вот луна ярко осветила ивы и карагачи.

«Что это? — удивился Арам,— Ведь там, рядом с ивами, всегда были карагачи. У карагача темная кора. Почему они стали белыми? Кто мог так, догола, раздеть эти деревья?»

Странное дерево с раскинутыми в стороны обнаженными белыми ветвями встревожило Арама. Однако он сдерживал себя. Он был похож на человека, который, стоя на берегу узенькой, но быстро несущейся речки, не может решить, перепрыгнуть на другой берег или не рисковать.

Ему хотелось крикнуть, подать отсюда, с вершины скал, голос — для того ведь и поднялся он сюда, едва переводя дыхание. Но он боялся. Ведь если одни только горы и отзовутся ему своим гулким эхом, рухнет его последняя надежда.

Долго сидел он так и, наконец решившись, сказал самому себе:

— Ну, испытаем же тебя, мое счастье!

Он поднялся с места и открыл было рот, чтобы громко, как можно громче крикнуть, но так и не сумел. Словно какая-то сила сдавила ему горло, сердце страшно билось. Казалось, что от крика этого будет зависеть вся его жизнь — быть ему или не быть.

Арам переждал, заставил себя немного успокоиться, откашлялся и, наполнив легкие холодным, свежим воздухом гор, изо всех сил крикнул:

— Ашот, эй, Ашо-от!

«Ашот, эй, Ашо-от!» — загремело в горах.

Арам умолк. Он весь превратился в слух, замер и, стараясь не дышать, склонился над ущельем.

Прошло всего несколько секунд, но они ему показались вечностью.

И, когда он, теряя последние крупицы надежды, собирался повторить свой призыв, вдруг сверкнуло во мгле сумасшедшее охотничье счастье... С противоположных кряжей вдруг донесся до него тоненький голос:

— Ге-эй!

А затем тот же голос тревожно крикнул:

— Эй, Ашот, Гагик! Вставайте скорее, нас зовут!

Так чист был ночной воздух, что до чутких ушей Арама ясно долетел не только голос, но и слова.

Услышав имя сына, которого он любил больше жизни, Арам, этот крепкий, как скала человек, обессилено опустился на камень И зарыдал. Горячие слезы закапали из глаз, потекли по обожженному солнцем и ветрами лицу. С сердца спадал томивший его в течение полутора месяцев тяжелый груз.

А со скал напротив доносилось:

— Здесь мы, здесь!

— Помогите, освободите нас!

Долетел до Арама и плач. Громко рыдала девочка— вероятно, от счастья, как, и он, взрослый, закаленный жизнью человек.

Арам поднялся, хотел ответить, но не смог — голос не подчинялся ему, что-то сжимало горло.

Он схватил ружье, и один за другим прогремели в горах два выстрела. Два огонька вспыхнули, вырвавшись из стальных трубок охотничьей двустволки Арама.

— Джан! Отец мой, отец!

Ашоту знакомы были эти выстрелы. Всегда на охоте, когда они теряли друг друга в горах, отец звал его к себе двумя выстрелами. Это был их условный сигнал.

— Дядя Арам, дядя Арам! — прозвучал тоненький голос Гагика.

— Отец, отец! — возбужденно кричал Ашот.

Навзрыд плакала Шушик.

Ночью в горах кричать не надо. Достаточно просто говорить четко и ясно, и, если между говорящими лежит ущелье, а от одного склона до другого очень далеко, воздух, наполняющий ущелье, донесет каждое слово, так , он чист и спокоен.

Это хорошо знал Арам, и, стараясь унять свое сердце, заставить успокоиться, он начал говорить обычным своим голосом, почти так, как говорил дома.

— Эй, сынок, живы? Все?

— Живы, живы! — во все горло закричал Ашот, и от этого разобрать его слова было трудно.

— Говори тихо, так, как я. Здоровы? Больных нет?

— Здоровы, дядя Арам. Ведь мы прямо на даче! Воздух чистый, прохладный, — не давая говорить Ашоту, отозвался Гагик.

Арам звонко, радостно рассмеялся:

— Эй, парень! Ты все таксой же балагур? Ну, как вы? Как жили?

— Не видно тебя, отец, выйди на свет, — попросил Ашот.

Арам поднялся на выступ, освещенный луной, и ребята увидели четкий силуэт гигантского мужчины с ружьем в руках.

— Ох, когда же ты успел стать таким большим, дядя Арам? — изумленно спросил Гагик.

Он, конечно, шутил. Ведь на фоне неба и орел, сидящий на вершине горы, кажется огромным-преогромным. Что же говорить о человеке!

Завязалась долгая беседа. Взволнованные сердца понемногу успокаивались.

— Где мама моя? Как сестренки? — расспрашивала Шушик.

— Ашхен сейчас, наверное, над башмаком твоим плачет. Башмак твой мы нашли в русле потока. Книжки нашли ваши. А твое аба, Асо, в селе тебя ждет. Ну ладно! Я сейчас к вам спущусь.

— Не надо, отец! Тропа закрыта! Вернись в село, а завтра утром придете за нами, — сказал Ашот.

— Иду, иду к тебе, львенок мой! Что мне сейчас в селе делать?

— Тропа обледенела, не ходи!— в тревоге закричал Ашот. — Вернись домой, маму успокой, всех успокой.

— Да, да, сын мой! Человек не должен в одиночку радоваться! Ждите, мы скоро придем за вами.

И Арам зашагал так легко, словно ноги не касались земли, словно на облаке он несся.

Луна озаряла молочным светом долину Арарата, белоснежные седые главы Арарата, окрестные хребты. Так тихо было вокруг, так величественно, словно сама вселенная была полна какой-то радостной тайны. Или это отдаленное дыхание весны доносилось сюда? А может быть, просто в сердце счастливого отца рождались и звучали радостные звуки, сверкали весенние краски?

Легко-легко шел Арам. Иногда он останавливался, оглядывая мир, расстилавшийся внизу. Он чувствовал себя гордым и сильным, ему казалось, что никакие силы в мире не могут его, победить.

На холме, гордо возвышавшемся над селом, Арам остановился. Горы, нисходившие к полям, здесь кончались, и от подножия холма расстилалась равнина.

У холма обрывалась и балка, отходившая от гор. У ее нижнего конца лежало село. Сейчас оно крепко спало. Спали под белым снежным покрывалом и сады, окружавшие Айгедзор. Только светлые огни электрических фонарей, цепочками тянувшиеся по его улочкам, говорили о том, что жизнь не остановилась.

Арам присел на краю дороги, посмотрел на родное село, потом встал и голосом, в котором звенела неудержимая радость, крикнул что было мочи:

— Эй, земляки! Вставайте! Вставайте, ребят нашел!

Потом он вскинул к небу ружье, и, возвещая радостную весть, из двух стволов вырвались пламя и гром.

— Эй, люди! Нашел ребят, нашел, вставайте! Разбуженные выстрелами, айгедзорцы вскакивали с постели, зажигали огни. Заскрипели двери, полуодетые люди выбегали на улицу.

— Арам! Это Арам! Дети нашлись! Вставайте!— неслось по всему селу.

Еще не рассвело, когда природные стены, окружавшие Барсово ущелье, наполнились народом. У всех в руках были факелы, и в их свете силуэты и движения людей приобретали фантастический характер. Тени разрастались, множились и так причудливо двигались по скалам, что ребятам, смотревшим на них снизу, начинало казаться, будто там, в скалах, идет жаркий бой с врагами, напавшими на какую-то средневековую крепость.

На Дьявольской тропе, освобождая ее ото льда и снега, работали колхозники. Сотни людей толпились вверху, на скалах, ярко горели гигантские факелы. Сквозь шум, царивший на горе, до детей то и дело доносились хватающие за сердце крики:

— Дети, дети наши нашлись! Дорогие наши!

ЭПИЛОГ

Жарко в Араратской долине — так жарко, что к полудню воздух становится плотным, как туман. Сухая мгла окутывает землю. Все живое укрывается от палящего солнца. Птицы улетают в далекие прохладные края, а бескрылые прячутся в складках земли. Змеи и те уползают в горы — «на дачу».

И вот в эту ужасную жару, когда на небе нет ни облачка, с рыжих гор, нависших слева над равниной, вдруг скатывается бурный мутный поток. С грохотом и гулом несется он вниз, к Араксу, вливается в реку и, замутив ее прозрачные воды, исчезает. Будто его и не было!

Что же это за поток? Где он родился и откуда бежит?

Целые века ломали голову люди над этой загадкой, 'и загадка эта, верно, так и осталась бы неразрешенной, если бы в один прекрасный осенний день группа пионеров не вышла из села Айгедзор на стоящую в горах ферму, чтобы навестить своих подшефных телят. На обратном пути они попали в Барсово ущелье и полтора месяца провели у него в плену.

Грозные стихии горной зимы обрушили на детей морозы, метели, заставили голодать, испытывать тяжелые лишения, грозили погубить. Но пионеры не погибли и не пали духом. Наоборот, из этой тяжелой борьбы они вышли победителями.

Миновали те трудные дни, морозы, пурга, голод.

Снова весна в Араратской долине, снова вздулись и помутнели воды Аракса.

Книзу от Барсова ущелья, на невозделанных частях Араратской долины, гремя и дымя, наступают на целину мощные бульдозеры и тракторы. Они взрывают еще никем не тронутые земли и широкими рядами выкладывают гряды желтой глинистой почвы.

Садовод Аршак вынимает из корзинки черенки одичавшей виноградной лозы и связочками вручает их окружившим его школьникам.

— Ну, дорогие мои, сажайте, да поаккуратнее — так, чтобы все проросли! — наставляет он юных помощников.

И черенки винограда, выращенного когда-то в Барсовом ущелье, заботливо опускаются в траншейки.

Председателя Арута в колхозе больше нет. Теперь другие люди управляют коллективным хозяйством Айгёдзора, и под их руководством рождается этот сад. Это будет единственный в Араратской долине сад, который на зиму не придется накрывать землей, а весною откапывать. Осуществится мечта Артэма Сароянца, завещавшего людям плоды своей долголетней жизни.

Со стороны Еревана прикатила и свернула вправо, на сухое русло таинственного потока, машина. Из нее вышли люди в брезентовых сапогах, с папками в руках.

— А ну, кто тут есть из «пленников Барсова ущелья»? — спросил один из приезжих.— Не покажут ли они нам, где был Виноградный сад?

Это были работники Академии наук. Они приехали за черенками для опытной станции.

Потом из Еревана приехали е Айгедзор и геологи. Они обследовали пещеру и разгадали тайну потока.

Взорвав скалы, геологи обнаружили подземный бассейн с мрачными и холодными ходами. Устье этого водоема замыкал движущийся камень. Когда бассейн наполнялся водой, то под ее напором камень поворачивался и поток вырывался наружу. Уйдет вода — камень вновь становится на свое место.

Вот каким простым оказалось происхождение этого таинственного потока.